Орлята партизанских лесов

 

Яков ДАВИДЗОН


 

Рассказ партизана. Володя Бебех

 

Володя Бебех

Владимир Исидорович Бебех

 

Однажды в партизанский музей вошел вместе с другими посетителями высокий широкоплечий мужчина. Он ходил по залам, подолгу задерживался у стендов с оружием, листовками, которые выпускались в соединении Федорова в годы войны, с пристальным вниманием рассматривал портреты народных мстителей. Не пропускал ни слова из рассказа экскурсовода.

У одного из снимков, где был запечатлен мальчик лет десяти-одиннадцати, группа задержалась. Экскурсовод объяснила:

—        В партизанских отрядах воевало немало подростков. Не все известно о судьбах этих отважных ребят. Перед вами портрет юного партизана, имя которого установить пока не посчастливилось...

Тогда мужчина вышел из-за спин гостей и просто сказал:

—        Это я. Зовут меня Владимир Бебех. А было это в 1943 году...

—        В 1941 году,— начал Владимир Бебех,— я окончил 3 класса Тихоновичской средней школы  Корюковского  района  Черниговской области. Отец мой был зачислен в партизанский отряд  Федорова  задолго до  того,  как фронт вплотную приблизился к нашим местам.   Из  села  ушли  в  лес,  чтобы  бороться с оккупантами, кроме отца, его родной брат, председатель сельсовета Степан Бебех, председатель колхоза Феодосий Ступак, колхозный бригадир Амвросий Мягкий и наш дальний родственник Николай Бебех.

Около недели в окрестностях села сражались с немцами разрозненные части Красной Армии. Когда линия фронта передвинулась на восток, я вместе с сыновьями Ступака — Мишей и Петей — сразу же побежал в лес. У каждого из нас было в руках лукошко с продуктами. До позднего вечера мы бродили по густым ельникам, спускались в темные овраги, но партизаны словно сквозь землю провалились...

Отец нежданно-негаданно появился сам, когда в селе еще не создали полицейской управы. Спустя сутки он ушел. «Если будут интересоваться, допрашивать вас, держитесь одного: отец собирался пробиваться к линии фронта, с тех пор никаких сведений не имеем...» Мы — моя мать Евдокия Ивановна, я и сестра Нина — старались ночевать не дома, а у дальних родственников или у знакомых. Но однажды мы все-таки остались дома — уж очень соскучились за уютом и теплом родной хаты. В ту же ночь к нам постучали. Помню, мне как раз снилось, что меня фашист расстреливает из автомата. Мать открыла. Ее с лампой в руках заставили пройти вперед, во вторую комнату,— полицаи думали, что там прячется отец. Ввалилось их в дом человек восемь. Начали переворачивать все вверх дном. Хватали, что под руку попадалось.

Мы с Ниной незаметно выскользнули из дома. Перебежали через дорогу — в колхозный сад. Оттуда — к конторе колхоза, где жил наш дядя Потап. Но услышали взрыв гранаты, и это остановило нас. Позже мы узнали, что полицаи бросили гранату в дом к Ступакам. Хорошо, что там было пусто... Маму нашу забрали. Весь день ее босую, в мороз, гоняли полицаи по селу. Мы с Ниной сидели у соседа в хате и, плача, наблюдали сквозь стекла за происходящим.

Спустя два дня, так ничего от нее и не добившись, маму отпустили. Мы тоже вернулись домой.

Когда же партизаны разгромили карательный отряд предателя Шилова в Гуте Студеницкой, это было в феврале сорок второго года, в наш дом ворвалось человек десять полицаев. Приказали всем собираться. Я уже оделся, как вдруг сестра разрыдалась. Она обхватила маму руками и закричала: «Мама, мамочка, куда нас ведут?» Тогда мама сказала главному полицаю: «Детей же зачем? Ведь они ни в чем не виноваты!» Тот остановился в нерешительности, потом угрюмо бросил: «Ладно, одна пойдешь!»

Было около десяти утра, когда, в последний раз поцеловав нас, мама ушла  с полицаями. А вскоре мы узнали, что ее расстреляли...

Нас с сестрой после этого забрали в тюрьму в город Щорс, где мы просидели несколько суток. Там были дети Ступака — Миша, Петя и Толик. После допроса нас отпустили, и мы пешком возвращались домой. Дорога неблизкая, километров двадцать. Толик был совсем маленький, и его приходилось нести по очереди на руках.       В феврале сорок третьего года меня с сестрой и братьев Студаков снова забрали и бросили в корюковскую тюрьму. Там мы просидели, Ожидая расстрела, две недели. Арестованных — это были в основном семьи партизан — становилось все меньше.

Но нам повезло — соединение Федорова разгромило местный гарнизон и штурмом взяло тюрьму. Нам потом рассказали партизаны, что первым к тюрьме прорвался дядя Феодосий — отец Миши, Пети и Толи. Он как раз сбивал прикладом замок на тюремных воротах, когда автоматная очередь прошила его насквозь.

Я помню, как мы подходили к подводе, на которую положили дядю Феодосия... На второй день его хоронили в селе Тихоновичи, в колхозном саду, там же, где и наших матерей.

В лес мы уехали с партизанами. Мне подарили маленький дамский пистолет. Тогда и был сделан этот снимок.

Владимир Иванович Бебех повернулся к своему портрету, с которого и начался его рассказ. Немного помолчав, он продолжил:

— В лесу меня взял к себе какой-то командир, фамилию его я уже не помню. Мы вместе спали в одной повозке. Он предложил мне: «Теперь, Володя, ты при мне будешь как бы адъютант». В мои обязанности входило: чистить его парабеллум, смотреть за повозкой, поить лошадей. Такая жизнь продолжалась дней пятнадцать. А потом командир подходит ко мне и говорит: «По распоряжению командования тебя решено оставить в отряде Попудренко. Пойдем к нему, представишься по всей форме». Он научил меня, как это нужно сделать.

  

засада

Партизанская засада. Вот-вот здесь разгорится бой.

 

В землянке было полным-полно командиров, одни входили, другие поспешно выбегали, вскакивали на коней и уезжали. Я подступил поближе к столу и во весь голос начал:

—        Товарищ командир отряда! Юный партизан Бебех согласно распоряжения командования в ваше распоряжение прибыл!

Попудренко переспросил мою фамилию и сказал:

—        Ну, здоров, сынок! Будешь с нами партизанить!

И приказал определить в роту Короткова. Здесь же был и сам Коротков. Я обрадовался — Коротков знал моего отца, не раз бывал у нас дома. Но неожиданно для меня ротный возмутился:

—        Да что вы, товарищ командир, у меня же боевая рота, а не...

Но Попудренко, не обращая внимания на его слова, приказал дежурному по штабу:

—        Григорий, отведи во взвод к Карпачеву!

 Не испытывая дальше судьбу, я бросился вслед за дежурным и через минуту был в землянке второго взвода. Гриша, как и положено, обратился к Карпачеву:

—        Разрешите доложить, товарищ командир! По распоряжению командира

отряда в лице юного партизана Бебеха к вам прибыло пополнение!

В землянке раздался такой взрыв смеха, что его раскаты, кажется, и сейчас звенят в моих ушах. Карпачев расспросил меня обо всем и с ходу предложил быть его приемным сыном. Я, конечно, возразил, сказал, что у меня есть живой отец. Тогда он уточнил — будешь моим партизанским сыном, и на этом мы поладили.

Карпачев был очень хорошим, добрым, душевным человеком, словом, настоящий русский человек. Мне выдали карабин. 2 мая 1943 года я принял присягу. Я был постоянным «заместителем» командира взвода, когда он уходил на операции.

Первое задание, которое я выполнил с Карпачевым,— прием самолетов с Большой земли. Это было не простым делом. Как-то мешок с толом, к которому я направился, взорвался, и, наверное, мне просто повезло, что я уцелел.

Были определены сигналы фонариками и пароли, приготовлены костры. Со второго захода самолеты сбросили грузы и десантников на парашютах. Карпачев еще в воздухе за каждым «закрепил» парашют, приказал не спускать с него глаз и немедленно бежать к месту приземления. На «моем» парашюте оказалась... девушка. Я ее доставил к командиру. Карпачев пошутил: «Везет же парню! У всех — мужики, а этому — девушку прислали!»

После елинских лесов начались походы по тылам врага. И тут хотелось бы рассказать об одном человеке, который немало способствовал поддержанию боевого духа партизан. Когда мы еще стояли в елинских лесах, рядом с нашей была землянка комиссара отряда товарища Горелого. Все новички, попадавшие в лес, проходили «собеседование» у комиссара. Он обычно спрашивал у повенького, как в плен попал или откуда родом и т. д. Потом рубил напрямик: «Почему до сих пор ждал?» Кульминация наступала тогда, когда комиссар, блестя глазами и взмахивая рукой, говорил: «Наша главная сегодняшняя задача — бить врага! Есть оружие — оружием, нет оружия — палкой бей, нет палки — вцепись руками!» Он распалялся, был сам не свой. Он так болел за порученное дело, так отдавал себя всего, что новички, попадавшие к нему на «психологическую обработку», бледнели. Горелый обладал огромной силой внушения. К концу разговора комиссар обычно приходил в норму и дружески пожимал руку своему собеседнику, просил извинения за резкость.

Коммунист Горелый погиб в селе Тихоновичи, похоронен там же, где Феодосий Ступак и моя мать.

Трудной была походная жизнь. Спали — в жару и в дождь — где придется, чаще всего на голой земле. Непроходимые болота, смертельная усталость, кровавые мозоли на ногах. И бои, бои — днем и ночью. Что уж говорить обо мне — бывалые партизаны и те гнулись под тяжестью испытаний. Я чувствовал, что силы покидают меня... На помощь опять же пришел Карпачев. Он уговорил начальника разведки Лошакова, чтобы тот дал мне коня.

Вручал коня усатый ездовой. Он приговаривал, поглаживая гнедого: — Ось твiй кiнь, звуть його Мальчик. Хлопцi, яки басували на  ньому верхи, кажуть, що дуже щирий i спритний коник. Бери його та їздь на здоров'я.

Отдал он мне Мальчика, и повел я его к себе. Мальчик, однако, на первых порах отнесся ко мне недружелюбно — поджимал уши, косил глазами, норовил лягнуть. Но вскоре я его задобрил: носил ему картофельные очистки, ячмень, овес. Был у нас в отряде ездовой Свириденко, очень хитрый мужик. Когда ложился спать, то мешок с ячменем укладывал под голову... Это признаюсь, нисколько не мешало мне набирать полную шапку зерна, совершенно не беспокоя Свириденко. Вскоре Мальчик приобрел блеск и ходил за мной, будто привязанный,— и я постоянно ощущал на затылке его дыхание.

Однажды в походе я от усталости свалился под куст и уснул. Уже протарахтели последние повозки, когда Мальчик, наконец, растолкал меня своим носом. Я вскочил в седло, а куда скакать — не знаю. И тогда я полностью положился на моего верного четвероногого друга. И не ошибся — Мальчик догнал отряд.

 

последняя фотография

Это последний снимок командира партизанского соединения Героя Советского Союза Н. Н. Попудренко (первый слева). Четыре часа спустя он пал смертью храбрых, выводя соединение из тяжелейшего вражеского окружения в злынковских лесах.

 

Никогда не забуду боев в злынковских лесах. Фашисты окружили соединение Попудренко. Дрались все — женщины, старики, дети. Помню, как фашистская танкетка прорвалась в лагерь, к землянке командира. Десятка полтора автоматчиков окружили Попудренко и нескольких партизан. Бой был не на жизнь, а на смерть. Ведь помощи ждать неоткуда. И тогда все, кто мог еще держать оружие, поднялись в атаку. Бежал с ними и я, стрелял из своего дамского пистолета. Наверное, вид перебинтованных, окровавленных людей, не устрашившихся ни пуль, ни танковой брони, подействовал на гитлеровцев сильнее приказов их офицера — они побежали, и танкетка попятилась, укатила...

После боя Попудренко увидел, как я чистил свой пистолетик, и сказал: — Пора тебе и настоящее оружие выдать. Скажи это от моего имени Карпачеву...

Моя партизанская жизнь окончилась неожиданно. Прискакал связной Мишка Хавдей с устным приказом срочно явиться к командиру соединения товарищу Попудренко. Как я ни упрашивал Мишку — он так и не сказал, зачем зовут...

Доложил я Попудренко, как и положено партизану, о своем прибытии. Он выслушал внимательно. Нахмурился, глаза в сторону отвел и говорит:

—        Ну вот, сынок. Москва вызывает тебя! Прибыла радиограмма: детей партизана Бебеха эвакуировать в советский тыл!

Новость огорошила меня. Я в это время думал лишь об одном: вот-вот вернется диверсионная группа  и Карпачев выдаст мне обещанный немецкий автомат. И вдруг — лететь... Попудренко прочел на моем лице эти нехитрые мысли и продолжал:

—        Ничего поделать не могу, голубчик! Приказ и для меня, и для тебя —

приказ. Передай привет Большой земле. Скажи начпроду, что я приказал снарядить вас честь по чести:  сала, крупы, словом, что положено.

В Москве теперь с продуктами трудно. Не забывай нас!

Самолет уже вторые сутки стоял замаскированный на партизанском аэродроме. Мальчика я должен был передать старшине Авраменко. Конь словно чувствовал, что мы расстаемся навсегда, никак не давался в руки старшине, все рвался к самолету. Я отвел его подальше от самолета в лес, расцеловал его теплую мягкую морду и расплакался. А Мальчик мягко-мягко тыкался мне в соленое лицо —успокаивал. Привязал я Мальчика к березке и, не оглядываясь, кинулся бежать. Чувствовал, что стоит мне задержаться на минутку, и никакая сила уже не заставит меня улететь... Я уже был возле самолета, когда жалобное ржание Мальчика долетело до моих ушей...

После  войны учился,  выполнял  приказ  Попудренко.   Закончил  школу, Киевскую сельскохозяйственную академию...

 

 


Следующая страница

Оглавление